Поцелуй королевы. Кн. 1-3[СИ] - Константин Кривчиков

Так или иначе, работать не хотелось. Я сидела за столом в зале библиотеки с рассеянным видом и грезила о том, как мы вскоре полетим с Донато в Санкт-Петербург. До поездки оставалось меньше трех суток. Мы давно планировали эту поездку. Донато мечтал посмотреть знаменитый город, в котором Раскольников убил свою старуху-процентщицу. Мой друг восхищался Достоевским и не скрывал, что едет в бывшую столицу российской империи за творческим вдохновением.

А я очень хотела увидеть романтичные белые ночи, о которых мне много раз рассказывали дедушка Эстебан и бабушка Софья. Но причины поездки романтическими и творческими факторами не исчерпывались. Я собиралась в Россию еще и для того, чтобы выполнить долг памяти. Вернее, это и являлось первопричиной и главным побудительным мотивом поездки.

Наверное, пора сделать обещанное отступление. Ведь Миша настаивает на том, что я должна изложить все по порядку и с самого начала. И он прав. Теперь я тоже сообразила, что некоторые подробности о моей семье будут полезными и даже необходимыми для понимания всех обстоятельств моей истории. Тут все так запутано, что не разберешь, где начало клубка.

Миша сам напросился — пусть теперь слушает. Я ведь, все-таки, женщина, хотя и умная. Откуда мне знать, что такое "по порядку"? Пусть не сердится, но рассказываю так, как умею.

Мой папа — из детей так называемых "испанских детей", выросших в Советском Союзе. Как-то я коряво выразилась. Надеюсь, вы поняли.

Когда в Испании началась гражданская война, моего прадедушку, учителя испанского языка и литературы, члена коммунистической партии, еще в первый день путча убили фалангисты. Убили прямо на улице около школы, где он преподавал. Фалангистов через пару дней прогнали отряды республиканцев, и старший сын прадедушки, которому было тогда шестнадцать лет, ушел воевать за республиканское правительство.

В годы войны тысячи маленьких испанцев из семей сторонников республиканцев отправили за границу: в Советский Союз, Бельгию, Францию, страны Латинской Америки… Прабабушка не хотела отпускать младшего сына, Эстебана (моего дедушку), но старший сын ей сказал: "Если меня убьют, чем ты будешь их кормить? Да если еще победят фалангисты?" И прабабушка согласилась.

В 1937 году около трех с половиной тысяч детей в возрасте от 5 до 14 лет с учителями и воспитателями отплыли из Испании на корабле "Гавана" во французский порт Бордо. Там они пересели на другой корабль, отправлявшийся в СССР. Эстебану тогда было двенадцать лет. Уже много лет спустя дедушка узнал, что его мать, Мария, переменив решение, приезжала за ним в Бордо, но не успела — корабль отошел от пирса у нее на глазах.

В числе примерно тысячи испанских детей Эстебан попал в детский дом в Ленинградской области. Летом 1941 года, когда началась война с Германией, Эстебан как раз закончил школу. В армию его по возрасту тогда не взяли, но он смог устроиться на службу в пожарную охрану. Взрослых мужчин не хватало, а пожаров в городе было много. Немцы безжалостно, особенно в первый год блокады, бомбили Ленинград, используя зажигательные бомбы.

Зимой, в феврале 1942 года, Эстебан с товарищем подобрали на улице, в сугробе, замерзающую девочку. Они отнесли ее в общежитие, отогрели. Выяснилось, что все близкие девочки к тому времени умерли от голода. Ее позже удалось вывезти по "дороге жизни" на "большую землю". Несколько лет спустя, после войны, эта девочка, уже девушка, нашла Эстебана в Ленинграде, чтобы поблагодарить. Их новая встреча растянулась почти на шестьдесят лет. Девушку звали Софьей, и, если кто еще не догадался, это была моя будущая бабушка. Она вышла замуж за моего дедушку, и у них родился сын, мой отец. Больше бабушка родить не смогла, сказались последствия голода и дистрофии.

И дедушка Эстебан, и отец закончили факультет филологии Ленинградского университета. У дедушки на всю жизнь осталось что-то вроде комплекса: с одной стороны, он боялся, что он сам, а потом его сын, забудут испанский язык. С другой стороны, дедушка считал, что, живя в России, надо в совершенстве владеть русским языком.

Вот и мне, словно по наследству, выпала стезя филолога. Хотя я родилась уже в Испании, и русскому языку меня учили отец и дедушка с бабушкой.

Они переехали в Испанию в 1977 году, вскоре после смерти Франко. Здесь мой папа и женился. Сначала родился мой брат, а затем и я.

Мои родители и брат погибли в автомобильной катастрофе. Это произошло в средине сентября, в начале учебного года. Брату тогда было восемь лет, он уже учился в школе. А я еще в школу не ходила и оставалась в гостях у бабушки с дедушкой в Сеговии. Родители и брат поехали в субботу из Мадрида в Сеговию, чтобы забрать меня домой, но на шоссе на встречную полосу внезапно выехал грузовик…

Так я и осталась на попечении дедушки Эстебана и бабушки Софьи. Дедушка умер осенью две тысячи четвертого года, немного не дожив до восьмидесятилетия. А вскоре, в июне следующего года, умерла бабушка Софья. Умерла через неделю после того, как я защитила диплом, закончив факультет филологии Комплутенсе. Как и хотел дедушка.

Теперь я взрослая, серьезная и самостоятельная женщина. По крайней мере, мне иногда так представляется. Но из родственников, самых близких, у меня остался лишь дедушка Бартолоум и его мама, бабушка Химена.

Вот такая моя родословная.

В Петербурге до сих пор живет Юрий Рогачев — дальний родственник бабушки Софьи. У русских это называется "седьмая вода на киселе". Он и его жена были самыми близкими друзьями нашей семьи, когда она находилась в Советском Союзе. А Юрий Константинович еще и помогал моим родственникам выехать в Испанию, потому что служил в то время в КГБ.

Дедушка Эстебан и, особенно, бабушка Софья всегда скучали по России и Петербургу. Они несколько раз порывались туда съездить вместе со мной, да как-то все не получалось. А потом они начали болеть. И тогда дедушка взял с меня слово, что я обязательно побываю в России и встречусь с их друзьями. Если те к тому времени будут живы.

Донато обрадовался, когда я завела речь об этой поездке. Он даже договорился в своей газете, что напишет потом путевые заметки о Петербурге. И именно Донато спланировал сроки поездки. Так, чтобы они совпали с его и моим отпуском. Я не возражала. Мы впервые отправлялись в отпуск вместе, и это обстоятельство волновало меня, наводя на лирические размышления. Я представляла в воображении набережную Невы, крылья разведенного моста, белую ночь… И мы с Донато, взявшись за руки, стоим у парапета набережной. Какой прекрасный момент для объяснения в любви.

Пусть никто не думает, что я какая-то романтичная дурочка. Вовсе нет. И я безо всяких комплексов отношусь к тому, что Донато никогда не говорил мне о любви. Мужчины вообще стесняются говорить на эту тему, как объясняла мне одна продвинутая подружка. Их надо провоцировать, заставлять, а потом ловить на слове, пока не забыли. А я так не умею. Но из этого вовсе не следует, что Донато меня не любит. Он просто стесняется, и все. Ведь главное не слова, а отношения. Слова можно произнести всегда. Вот возьмет меня за руку на набережной Невы или, как там, Фонтанки, и скажет…